Пламя робко, как юноша, впервые касающийся уст возлюбленной, лобзает пожелтевший лист пергамента. Потихоньку оно смелеет, строки, одна за другой, тонут в черноте и падают в золу в глубине камина. У нас его зовут «Геенной» - последний отголосок давно забытой веры... Сколько здесь сгинуло судеб, лиц, событий... Нет, не сгинуло — их и не было, потому что не могло быть никогда. Потому что им приказали не быть — а у нас привыкли слушаться приказов. У нас всегда слушались приказов...
Вот только памяти не прикажешь. Да, внешний мир вычеркнул все эти годы, вычеркнул, не заметив — но они останутся внутри меня. Осядут на дно души, как зола на каминные кирпичи... Но я не забуду.
"Генеральный Штаб Вооруженных Сил Королевства Стормвиндского.
Отдел Кадров.
Личное дело № xxxx, уровень секретности – оранжевый."
Забавно... Я знала всё, что хранила эта бумага — но смогла увидеть её только сейчас, в её последнюю минуту. Жёлтый доступ, уровень оперативников: я могла бы узнать всё о каком-нибудь армейском полковнике, стоило только захотеть, но вот о себе знать не имела права. Глупо, правда? Что поделать: система... Не мы её придумали, и не нам её менять.
"Имя: [засекречено]
Фамилия: [засекречено]"
Сколько их у меня было, в самом деле... Кирела, Ленара, Стелла... Кличек, должно быть, не меньше: дефиасы, к примеру, звали меня «Пуля». Почему? Первое, что пришло в голову... И почему эти собаки так любят клички? Так как же меня зовут? Кирела Мунстеп? Нет, Кирела сейчас умирает, корчится в объятьях пламени... Да и зачем меня звать — сама приду, если захочу. Или если прикажут.
«Раса: полуквельдорейка."
Между прочим, резать уши было больно. Но что делать — полукровки привлекают в толпе очень много внимания, а причёски, сделанные специально, чтобы скрыть уродливые, короткие заострённые уши — и того больше. Вытерпела — и даже уши зажили, теперь никто и не заметит... Вот только эта фигура — но мало ли в нашем славном королевстве худышек? Жертвы войны, изгнания, голода... А у меня ещё и искорки в глазах... голубые. Почему только их никто никогда не замечает? Откуда мне знать...
"Подданство: Стормвинд, ранее, с рождения – Азерот.
Дата рождения: 22-й г. до О.П., 17 февраля."
Прекрасное было время — жаль только, я этого не понимала... Молодое, юное ещё королевство, вступающее в пору зрелости... Тысяча лет для державы — не возраст. От Тернистой Долины до земель тёмных дварфов — сейчас, с этими «суверенными государствами», трудно в это поверить. Но ведь это было — и не было никаких жирных бургомистров, которых выбирают такие же жирные торговцы и лендлорды... Кому вообще пришло в голову, что вчерашние подданные должны править сами собой? Кто сделал так, что они докатились до такого?.. Найти — и на дно канала, как всех изменников. Только не забыть положить камень покрупнее, чтобы уж точно не всплыл.
"Сведения о родителях:
Мать – [засекречено], человек, с рождения подданная Азерота, портниха, год рождения не известен, год смерти – 22 до О.П., умерла при родах.
Отец – [засекречено], квельдорей, подданный Азерота примерно с 40-го г. до О.П., траппер, год рождения – приблизительно 150 до О.П., год смерти – 1-2 после О.П., погиб в бою с орками."
Это, наверное, хорошо, что я ничего не помню о матери... Как будто её и не было никогда. Бумага говорила, что была — но сколько ей осталось, этой бумаге? Полминуты, минута? Только бы успеть вспомнить всё...
А вот отца я помню — потому что больше не встречала таких, как он. И ещё потому, что впервые тогда увидела эльфийскую кровь... Я и человечьей-то не видела, или не помнила. Потом пришлось лить кровь самой: сначала орчью, потом человечью... а потом и эльфийскую. Привыкла.
"Краткая биография: до 23-24 лет воспитывалась отцом, обучалась у него искусству трапперства – особой тактики квельдорейских охотников, предполагающей максимальную скрытность и включающую в себя навыки бесшумного передвижения по лесу и другой пересечённой местности. Данная тактика передавалась в семействе [засекречено] в течение многих поколений. Ко времени О.П. достигла в трапперстве определённых высот мастерства."
Никто не знал леса так, как отец. Каждый лист, каждая травинка были для него словно близкими знакомыми... Каждую повадку зверя он знал назубок, как священник — страницы святого писания. Может, он и вправду не издавал ни звука, когда двигался — а может, звуки эти были неотличимы от тех, что рождал лес вокруг него... И меня он хотел сделать такой же — пусть век мой и должен был оборваться раньше его. Хотел — но не привелось. Не успел. И со сроками вышло... Так, как вышло.
"После столкновения с разведывательным отрядом орков и трагической гибели отца удалось бежать, примкнула к отряду «лесных братьев», впоследствии слившемуся с группой выживших солдат армии Азерота."
Начиналось всё хуже некуда. Я бежала — а лес, казалось, со смертью отца решил изгнать меня, ополчился на меня, из соратника сделался непримиримым врагом... Ветви хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги, овражки и пригорки норовили выскочить в самом неподходяшем месте, чтобы поймать, не позволить бежать дальше... Но я бежала. Падала, разбивала в кровь локти, колени, костяшки пальцев, даже рассекла сучком губу... Но — поднималась. И бежала дальше.
У разбойников на поляне горел костёр. Это я помню прекрасно: была уже едва ли не полночь. Было холодно, темно и жутко — а костёр горел, грел, светил... Даже жалко, что мы не встретили этих разбойников раньше: нынешние не идут с теми ни в какое сравнение. По крайней мере, сейчас смертельно уставшую и ещё смертельней напуганную девчушку посреди леса точно не усадили бы отогреваться и не прикрыли пропахшим костром и брагой плащом... Что делают в таких случаях, я видела, не раз. И виновные почему-то погибали при попытке к бегству. Все, как на подбор. Эпидемия какая-то, в самом деле...
Жаль, что я не встречала их раньше. Отец вообще избегал людей, выходил из леса, только чтобы продать шкуры и мясо — и даже это было реже редкого. А с разбойниками было... весело. Они горланили песни, балагурили, отпускали шутки по поводу друг друга... Вот только между непринуждёнными разговорами то и дело проскальзывали нотки беспокойства, тревоги, страха... О судьбе королевства спорили до хрипоты, будто это был не лагерь разбойников, а маршальский бивак. Самое странное, что были даже те, кто после этих споров взяли и отправились к вербовщикам. Мол, война всё спишет. Она и списала... их. Больше я их не видела, ни разу.
А потом орки... вписались, стали чуть ли не деталью пейзажа — тем более, что лес наш вторжение задело едва ли не краем. На тех, что терялись или отставали от своих, даже нападали — совсем как на обычных путников. Хотя нет, не совсем. Если взять с прохожего было особо нечего, его отпускали. Зелёных — никогда.
Самое сложное было — донести это до солдат. Обозлённые, истерзанные войной, они прошли через то, чего мы и представить не могли. Понятно, что «отсидевшихся в лесу» им было любить не за что. Отсюда — и стычки, и такие непривычные для нас потери... А потом — переговоры.
Сидеть на дереве и целиться из лука было неудобно. Почему-то никогда не умела хорошо стрелять. Только потом, из револьвера... А что поделать — надо же кому-то страховать, если всё полетит кувырком... А прятаться у меня как раз выходило больше всего.
Сидеть было всё-таки неудобно, внизу, на поляне, уже срывались на крик... Седой капитан потянулся за клинком — и тут я решила, что пришло моё время. Или — судьба решила за меня? Не знаю...
Стоило только мне спрыгнуть на траву, как все замолкли. Оторопели на мгновение — этого хватило, чтобы начать говорить. Как я тогда выжила — до сих пор не знаю. Может, всё-таки пресловутый дар... А ведь всё было так просто... Мы — люди (ну тут я покривила душой, но что было делать?), нам нечего делить, кроме ушей зеленокожих... Сейчас не любят об этом вспоминать, но обычай у врага мы переняли... Но это было потом, а тогда... мне поверили.
"В ходе партизанских действий занималась разведкой, участвовала в боях и ликвидациях командиров противника, по крайней мере две произвела самостоятельно. "
Лежать в кустах на пузе часами, ожидая, пока покажется колонна орков или, того лучше, караван — не то чтобы неприятно, но жутко утомительно. Главное — вслушиваться в каждый звук, отделяя чужеродные, нездешние — топот сапог из странной кожи, бряцанье оружия, незнакомую речь, отрыжку сытых глоток, биение орочьих сердец... И как только слух уловит, а разум — распознает, разделит, запомнит — ускользать, неслышно, как учил отец, нестись к командирам — пусть те решают, что делать дальше. Тогда казалось так хорошо и уютно не принимать решений самой...
В лагерях зелёных — другое дело. В одиночку, посреди палаток, полных вонючей, отвратительной плоти, готовой в любой момент наброситься и погрести под собой. Хотя ошибки прощались — пару раз удалось уйти, не выполнив задания — зато живой. Единожды — даже на виверне...Труднее было не взлететь, а сесть — и потом добираться до своего уже лагеря без малого три мили по занятой врагом земле... Тем слаще были минуты, когда удавалось наконец добраться до богато изукрашенного шатра, всадить в горло кинжал, погасить алое пламя в налитых кровью глазах... Отомстить. А мстить было за что: бывало, что лагеря располагались посреди деревень. Там мы насмотрелись достаточно. Даже, пожалуй, слишком много: некоторые напрочь забывали об осторожности. За что и платили — понятно чем. Но таких было немного — жить позволяла надежда, что вернётся армия... армия, которой мы прежде так страшились. И она вернулась.
« После реконкисты вступила в ряды армии Его Величества в звании рядового."
И не я одна. Брали всех, подчистую — не смотрели, кем ты был до войны. Надо было очищать королевство, и не важно, чистые ли у тебя руки — лишь бы держали оружие. Странно — помню, как принимали присягу — в лагере на дороге, в виду руин столицы, где уже начинали копошиться камешки... Ветер трепал истерзанное в боях знамя, а на глазах у офицера были слёзы. А вот клятву не помню вовсе — стёрлась, сменившись другой, совершенно отличной и более, что ли... весомой.
"Послужной список:
Ноябрь 6 г. О.П. – июль 19 г. О.П. – разведывательный батальон N-ского корпуса. Принимала участие в войсковых операциях по уничтожению остаточных групп орков, позднее – в боевых действиях против гноллов, дефиасов и прочих врагов Короны. Имеет государственные награды. В 9 г. О.П. присвоено звание младшего сержанта, в 11 г. – сержанта, в 14 г. – старшего сержанта, в 16 г. – младшего лейтенанта, в 19 г. после серьёзного ранения получила звание лейтенанта, была награждена медалью «за самоотверженность» и направлена в разведшколу Си-7."
Время было то ещё... Лордеронцы двинули обратно на север, охранять орков, а у короля остались на руках избитые войной отряды. И задача стояла простая: навести порядок. Бросали из конца в конец королевства, казалось иногда, что всё ещё идёт та, прежняя война: с мест снимались так быстро, словно за нами опять гнались орки. Потом, когда пришло новое пополнение, стало поспокойнее. Хотя пополнение... впрочем, чего ожидать от выросших на военных пайках? И всё-таки, хоть какое-то подспорье.
И вот, когда казалось, что во всём королевстве не осталось врагов, кроме Хоггера, грянуло восстание каменщиков.
Мы тогда стояли в Вестбруке. И гонец с вестью свалился как снег на голову. Радовались только одному: что король, хоть и потерял жену, остался в живых сам. Тогда ещё не знали, чем это обернётся.
Бандитьё хлынуло в Вестфолл просто потоком. Сколько мы ни старались, сколько ни отлавливали их по лесам, это было как затыкать пальцем Лох Моданскую плотину. Тогда на поясе прибавилось зарубок (об ушах уже забыли, как о дурном сне, разве у пары ветеранов висели над камином...), но остановить их так и не смогли.
А ранили меня не тогда — а позже. Задание было не то чтобы рутинное, но не особо трудное: перехватить дефиасского курьера в известном месте в известный час. Чего мы не учли — так это того, что противник знает едва ли не больше нас.
Нет, курьера я всё-таки достала: кинжал так чудесно вошёл между лопаток, за мгновение до того, как палицей размозжило коленную чашечку. Странно даже, что я выжила, а странней того — что не одна я. В госпитале пришлось проваляться неделю, а то и больше. Уж как я ни просилась обратно, но врачи и священники хором упрашивали отлежаться. Оказалось, не зря. Потому что тот, с цепким взором, явился в последний день.
Никогда не забуду того разговора: я перед ним была косноязычной дурочкой. Агент (а это я поняла быстро) вытянул буквально всё, до капли, едва ли не от самого рождения. Кажется, есди бы и хотела соврать, не вышло бы. Как бы то ни было, а на утро я вернулась на службу — но уже не в полк.
"2. С июля 19 г. по апрель 23 г. проходила обучение в разведшколе. Закончила с отличием, особо отличилась по предметам «атлетическая подготовка», «основы маскировки» и «криминалистика»."
Кто когда-либо сетовал о военной муштре — забудьте. Нас даже не муштровали — нас дрессировали, натаскивали. Сутками держали без воды, пищи и сна, заставляли ходить по канату над утыканным острыми лезвиями полом (известно было, что дежурный маг в случае чего подхватит — но в дюйме от жалящего металла), буквально вливаться в тонкие, зыбкие тени — сложнее всего. Ночи напролёт, до рези в глазах сидели над языками, пылая чёрной завистью всё к тем же магам, чьи заклинания действовали хоть и недолго, но безотказно. Но всё это меркло перед той самой маскировкой.
«Мало просто надеть парик и измазать лицо, чтобы не узнали. Надо менять манеру разговора, жесты, походку, едва ли не сердцебиение... Нужно жить личиной, которую носишь, не позволяя напоминать о старом. Каждый вздох должен быть словно не твой, каждый звук — исходить не от тебя, а от «личины», каждая мысль — принимать форму, подходящую «маске» - а если вдруг будут читать ваши мысли?» Учитель, говорят, был старый актёр, один пережил войну из всей труппы... Он на самом деле был мастером, и то же самое пытался придать нам. «Кирела Мунстеп! Кирела! Кирела, я к тебе обращаюсь! Молодец, Джейми, мало ли какую остроухую там зовут, правда? Подойди ко мне. Нет, не так. Ты идёшь, будто у тебя на поясе связка ушей. Кто ходит так раскованно, самодовольно даже? Кирела Мунстеп, а не Джейми из Гольдшира! Давай, опустила голову, носки вместе, шаг уже! Вот так!»
Маску делать сложно, не легче, чем скульптору ваять статую. Сами мы начали только через год. Пробовали, сбивались: выходило неправдоподобно, картонно... «Это не человек, а персонаж дешёвой опереттки!» И, стискивая зубы, терпя обиду, принимались за дело снова. Заставляли даже заносить всё на бумагу: характер, повадки, мельчайшие подробности прошлого... А потом маску проверяли, и не дай Свет отклониться хоть капельку от намеченного... Всё, личина трещит по швам, а за нею — истинное лицо, в которое уже глядит ствол ружья.
Масками не кончалось. Часто важно не как ты выглядишь, не как ведёшь себя, а как и что говоришь... Как солгать так, чтобы не попасться? Очень просто: надо верить, истово верить в то, что говоришь. Просто, как всегда, на словах... Надо ещё не засмеяться, не выдать себя ни единым звуком, ни обертоном голоса — иначе провал. Это слово висело над нами, как грозовая туча. Провала бояться приучали с самого начала. Не в последнюю очередь — страшными историями о судьбе раскрытых дефиасами агентов. Там действительно было чего послушать — люди в деле мучения себе подобных оказались гораздо изобретательней орков.
А этому, между прочим, учили тоже. Малый пыточный набор, средний, большой... Первой, второй, третьей степени... Большой набор третьей степени был только в Стокадах. Нас туда водили, неоднократно. Если малый набор похож на инструменты гнома-чертёжника, то большой — как мастерская дварфа. Только нужен он, не чтобы создавать — а чтобы ломать. Раскалывать, развязывать язык... Ветераны, как я, по большей части не блевали. Из тех, кто блевал, многие потом перестали. А некоторые так и не выдержали практики — и вернулись обратно в армию. Или в тюрьму...
Да, были и такие. Едва ли не половина. Не дефиасы, нет: эти и сейчас редко доживают до камеры, а тем более — тогда, когда кровь королевы ещё не обсохла на дворцовых ступенях... Карманники, ночные воры, наёмные убийцы, контрабандисты... Вся эта братия, оказавшись в застенках, часто покупалась на щедрые предложения... а пройти разведшколу, оставшись неверным Короне, невозможно. Доходило до того, что дворянские сынки и дочки шли грабить и убивать, чтобы попасть к нам... Таких и отсеивали быстрей всего. А прожжённые каторжники оставались — и работали. Поэтому все четыре года нам и долбили ещё одно: не важно, кем ты был раньше. Не важно, кем был раньше твой товарищ. Теперь вы — агенты, вам предстоить работать вместе, спасать друг друга, прикрывать друг другу спину. Никакой неприязни — от этого страдает Дело. Нет, конечно, все это понимали... но всё равно первое время выбирали на тренировках партнёров из другого «лагеря».
Тренировки... В армии я сама успела побыть инструктором, гоняя молодняк. Тогда мне начало казаться, что в бою мне нет равных. Равные, положим, и были — но превосходить... Так что, когда пришлось отлёживаться после первого учебного боя, болели даже не столько истерзанные мышцы и десяток ссадин, сколько раздавленная гордость. Но эта-то гордость и заставляла стиснуть зубы и учиться. Наверное, избивали в первый раз не зря — чтобы сбить спесь, заронить обиду, которая придаёт сил... работало безотказно, и сейчас работает.
Сам же бой ни на что был не похож. Ни на что, что мне приходилось видеть. «Вы должны опережать противника на полшага. Вы должны предугадывать, куда пойдёт его рука, какой стороной оружия он будет бить — и уйти с линии атаки, чтобы удар прошёл впустую. А самое главное — это вы должны делать, подобно механизму, без участия мысли. Разум вам нужен, чтобы решить, куда бить самим»... Это непросто даже на словах — и ссадины первого дня были далеко не последними.
И всё-таки я была счастлива — потому что не случилось того, чего я боялась больше всего. Из нас не вынимали душу, не превращали в машины, не заставляли забыть себя... Нас просто делали другими — такими, какими мы принесём больше пользы Короне. И это было правильно — ведь если на сердце оставит отметину печать со львом, оно не перестанет биться.
"После окончания обучения зачислена в Си-7 в звании младшего лейтенанта безопасности Короны и направлена на оперативную работу."
А вот эту присягу я помню отлично. Знамя было небольшим, но новеньким, только сотканным — должно быть, специально для нашего выпуска. Поза та же, на одном колене, только вместо седого капитана — тот, с цепким взором. Чеканные слова клятвы надолго врезались в память — навсегда, должно быть.
«Я, Кирела Мунстеп,
Клянусь верой и правдой служить Его Королевскому Величеству Вариану Первому и народу Стормвинда и братских держав,
Равно как и делу Альянса, великого и нерушимого,
Быть готовой совершить любое деяние, хорошее или дурное, благородное или подлое, по их приказу и во имя их благополучия,
Беспрекословно повиноваться приказам вышестоящих,
Но, когда это необходимо, принимать решения самостоятельно,
К врагам же быть беспощадной в той мере, в какой это не мешает заданию,
Отныне и до самой смерти,
Клянусь!»
Самое интересное, что формально я так никогда её и не нарушила. То есть — Кирела не нарушила. Хотя, какая теперь разница...
"3. С апреля 23 г. по наст. вр. находится на службе в Си-7. Принимала участие в оперативной работе и операциях по внедрению, в т.ч. в братство Дефиаса. За проявленные в ходе работы инициативу и прочие необходимые агенту качества представлена к государственным наградам. Находилась в заграничных командировках, в т.ч. в 27 г. – в Даларане, в 30 г. – в Кхаз Модане. В 30 г. присвоено очередное звание старшего лейтенанта."
Операция за операцией, дело за делом, акция за акцией... С головой уходила в работу, ела, пила и спала, чтобы не умереть — или когда положено очередной маске. Некоторые агенты заводили семью, это не возбранялось — мне же не довелось. Просто — не хотела. Жизнь агента — как фарфоровая ваза: дорогая, но хрупкая. Бросаться ими никто не будет, но вот если вазу столкнут со стола... Дети... если вспомнить, сколько детей мы спасли за эти годы, едва ли ещё двое-трое сделали бы погоду. Это не значило безбрачия: просто в недрах конторы, вдали от очей Церкви, с этим было гораздо проще. Но делалось это всё только в перерывах — в краткие дни отдыха от задания до задания. И даже тогда я ловила себя на том, что стараюсь запомнить, запечатлеть в памяти лучшие позы, движения — всё, чтобы доставить больше удовольствия. Зачем? Как и всё — для дела. Было и такое, редко, но было. А ведь этому нас никто не учил... Приходилось импровизировать, и выходило не так плохо. Не хуже, чем всё остальное, во всяком случае.
Выявить в торговом квартале дефиасского осведомителя... Не убивая, использовать как канал ложной информации... Убив, использовать несколько раз агента-дублёра, после чего и брать с поличным остальных. Устраивать «чудесные побеги» из тюрьмы — обычно бегущий уже был нашим с потрохами. Внедряться в эти гадюшники самой, преодолевая рвотные позывы, едва ли не сильнее, чем впервые в пыточной... Жить в постоянном страхе — даже не провала. В страхе потерять себя, раствориться в этом отвратительном болоте, замешанном на бунте, тщеславии и бессмысленном насилии. Тогда слово «бунт» для меня стояло в одном ряду с прочими.
Дефиасы могут работать в наших рядах годами. Наши агенты редко выдерживают больше двух лет, да это и не требуется: к тому времени операции уже подходят к концу, тогда — возвращение, награда, смена легенды, новое назначение... Причём братство, во всяком случае, эльвиннские шайки — вроде тренировочной площадки; тех, кто справляется, шлют в Вестфолл — или и того дальше. Меня, например, послали в Саутшор. Чтобы бежать к Синдикату. Чтобы уже оттуда, найдя хороший повод, податься в Даларан. Вот там и была самая большая в жизни неудача.
Что я только ни пробовала, чтобы попасть под проклятый купол — или заглянуть под него хоть одним глазком, хоть чужими глазами! Убеждение, угрозы, нож у горла (за этим, конечно же, приказ забыть). Я могла перерисовать с закрытыми глазами карту Лей-линий региона, знала чуть ли не всех пофамильно офицеров Незергарда и Оплота Чести, имела представление об обороне Отрёкшихся в Сребролесье, а сведений о Проклятии Воргенов хватило бы на целый трактат. Но стоило хотя бы заикнуться об этом барьере, как я словно упиралась лбом в ещё один — проходивший уже в душах людей. И оставалось только бессильно биться — ничего не помогало. Начальство с полгода промучало меня посланиями, и только затем, скрипя сердцем, отозвало. Три месяца переподготовки — всегда так, после неудачной миссии — и Кхаз-Модан.
Вот там всё было как в романах: сотрудничество с местными, распутывание ниточек, тянувшихся на север из королевской казны, пригревшиеся в Сенате аспиды, потайные двери в катакомбах на нижних ярусах, ловушки, тайные шифры, рандеву под покровом ночи, гонки на баранах по узким горным тропкам... и пуля в сердце предателя. Занавес. Редко выдаётся такое — обычно всё утомительнее, более растянуто... и гораздо более грязно. Может, потому и стало так скучно...
"Характеристика:
Положительные качества – целеустремленность, преданность идеалам государства, беспощадность к врагам Короны, инициативность, оперативная смекалка, прекрасная физическая подготовка.
Отрицательные качества – излишнее самолюбие, склонность к рисовке, некоторое своеволие, грубость по отношению к неприятным лично.
Резюме: прекрасно подходит для оперативной и другого рода работы, однако желательна некоторая степень руководства действиями."
Здесь и сказать нечего — всё написали почти верно. С этим всегда было строго. Кирела была такой, такой и останусь я... А всё-таки хорошо, что начальство не часто перечитывает характеристики. Иначе вспомнили бы о последнем — и пришлось бы нарушать приказ, а это хуже.
"Дополнение:
В ходе блестяще проведённой операции по срыву планов дефиасов о создании в Вестфолле независимого государства (подробнее см. отчёт об операции "Аркан") совершила государственную измену путём подделки официальных бумаг (подробнее см. материалы расследования №хххх). Будучи подвергнута допросам, утверждала, что мотивом её служила исключительно защита Короны и народа Стормвинда. По окончании следствия была награждена орденом "за заслуги перед королевством" и приговорена к смертной казни через повешение. Приговор был незамедлительно приведён в исполнение (подробнее см. акт №хххх)"
Началось всё оттого, что мне было скучно на «свободной охоте»: ходи по улицам, замечай, доноси, арестовывай... После нашествия Плети, которая всегда казалась такой далёкой, всё как-то улеглось... Опять, между прочим, спасли лордеронцы — которые всегда жили так, будто мертвецы толпятся у них на пороге. Что бы мы делали без них... и где теперь, когда нет Алых, доставать столько волос для париков? Но это — сейчас, а тогда я скакала к Мунбруку вовсе без парика.
В общем-то, дальше была рутина: устроить рандеву, подготовить группу захвата, взять с поличным... Вот только рандеву устроила не я, а братство — с жителями Вестфолла, а речь пошла ни много ни мало — об измене. Нет, прошло всё отлично, но вот потом...
Ночка была та ещё: все поля светились огоньками, видно было от дверей башни. Дефиасы даже особо не таились, одна сволочь умудрилась меня ранить. Больно было — но того больнее оттого, что мы ничего не могли сделать. Нет ничего страшнее бессилия — это я поняла после того, уже в камере...
А наутро стало только хуже — когда явно один из них явился прямо к башне, будто хозяин, и чуть ли не потребовал вызволить своего дружка. Нет, конечно, схватили и его... Но вот лицо командира ополченцев я не забуду никогда. «Передайте в городе: нам нужна помощь! Они этого так не оставят!Пришлите кого-нибудь! Хоть кого-нибудь!..»
Настрочила я тогда три — нет, четыре отчёта. Наверх, Шоу, Джонатану, самому Фордрагону, даже в Дом Дворян... Но тогда это было — как вестфолльский голем без головы. Пока провернётся шестерёнка, щёлкнет сустав, нанося удар — будет слишком поздно. А тут ещё этот допрос, где главарь показывал, что Холм возьмут со дня на день. Что ещё мне было делать?
Никогда не умела правильно подделывать документы. То кривая печать, то не та завитушка в подписи, то слово выбъется из стиля... Тот каллиграф, должно быть, никому ничего не скажет, чтобы не сделаться соучастником. А печать я достала сама — нет, ничего из дворца красть не пришлось. Достаточно было взломать ту часть сейфа, доступ к которой — только у шефа. До самого сейфа добраться было просто — мол, «поработаю с документами». А уже в тайнике было всё, вплоть до печати Каменщиков. Самой затёртой из всех, кстати. Прочие — нетронутые.
Солдат я боялась. Форма, успевшая поменяться, сидела непривычно. Мы так привыкли считать их быдлом, годным только исполнять наши приказы. Пушечное мясо... А они были людьми. И эти люди мне поверили. Или - «приказу Джонатана». Какая разница?
Всю дорогу до Холма я действовала, будто автомат — маска армейской разведчицы сидела гораздо лучше формы. Даже странно, что ни одного дефиаса так и не обнаружилось. Дошли, что называется, без приключений. И только там, среди спешно разбитых палаток, пришло осознание, что же я натворила. И что меня за это ждёт. И сразу всё стало так просто — когда Смерть глядит тебе в глаза, а ты видишь её не через прорези маски, всё гораздо легче. Как же легко быть собой... Вот только обманывать становиться невозможно — потому я и открылась. Да, ожидала, что убьют те же солдаты, здесь и сейчас — вот только этого не случилось. Потом уже я поняла, что они, как и я, служили Стормвинду — а не бюрократам из штаба и Дома Дворян. Поэтому меня и приняли, сочли своей... Это было приятно. И последние несколько дней были замечательны — тут играло роль убеждение, что поступила... нет, не так, как правильно — так, как нужно. Когда же на помощь явились маги, с самим архимагом во главе — убеждение это только укрепилось.
Вот только Стормвинд его не разделял вовсе. Представляю, как я выглядела для нагрянувших стражников — изменница, подстрекательница к бунту... «Солдаты, неужели вы хотите, чтобы вас увели отсюда, оставив Вестфолл на произвол судьбы?!» Чуть не дошла до «Стормвинд нас предал!». Тогда, должно быть, убили бы на месте. А так — только забрали оттуда. А солдат — оставили. И тогда для меня это было главным — долг я выполнила. Никогда бы не подумала, что однажды долг вступит в противоречие с приказами... Хотя и приказов-то толком не было — ну да неважно...
Вот чего я точно никогда не ожидала — так это того, что окажусь по другую сторону решёток. Да, обычных преступников на аудиенцию с регентом не водят — но вот потом была самая настоящая рутина... Тёмная камера, похлёбка (какая, оказывается, дрянь...), безмолвные стражи — и допросы, допросы, допросы... А потом и допросы прекратились — оставили гнить заживо. Рядом с теми, кого сажала я. И тут, как гром среди ясного неба — вызов наверх. До самых дверей кабинета Шоу мне казалось, что это сон.
С Главным я виделась до этого раза два или три, не больше. Впечатление было самое размытое, наверное, похожее на то, что и у всех: человек Дела. Так и оказалось. До такой комбинации я сама могла и не додуматься — казнить Кирелу Мунстеп, «принять» бесхозный труп, а в ряды зачислить оперативницу под новым псевдонимом. Что и сделали. Но вот первый приказ...
«Уничтожить досье агента №xxxx. Содержимое документа забыть».
Вот так вот. Кирелы Мунстеп не было никогда. Как объяснят «мятеж Вестбрука» - непонятно. Провокация дефиасов, должно быть... А Ларисса Бельфейн — имя взяла с какого-то портрета, непонятно как попавшего в потайное помещение — Ларисса Бельфейн и вовсе ни при чём. Всё, что видела, она забудет — таков приказ.
Это первый приказ, который я действительно нарушу. Первый — и единственный. Пепел в камине не умеет хранить тайны — в отличие от меня. И я не забуду, что была такая Кирела Мунстеп, которая погибла, исполнив свой долг. А что в досье Лариссы Бельфейн — в моём досье — я так и не узнаю. Надеюсь...
- Мэм, там новенький в камере! Говорят, что-то там взорвал. Может, взглянете — жалко такое отдавать палачу!
Такого, мой юный товарищ. Такого. Потом ты поймёшь это — что первая задача агента, самый главный приказ, который он даёт самому себе — оставаться человеком. Дварфом, эльфом, полуэльфом — какая разница?.. Главное — не терять себя. Потому что под маской — живая плоть, и без неё маска — лишь картон, который сомнёт первый порыв ветра. Сомнёт, подхватит — и унесёт в огонь, который не оставит ничего, кроме пепла в камине.
- Мэм, вы идёте?
- Да-да, конечно. Буду через минуту.
Последний взгляд на камин — отвернуться удалось почти без усилий. Шаги привычно звучат по каменному полу, лица встречных агентов серьёзны и сосредоточены. Старые, молодые — всех их объединяет одно. Они верят. И пока жива эта вера, королевство будет стоять. Мы позаботимся. Будьте спокойны.
Acknowledgements:
