Пой, моя лютня, пой.
О молодых дураках,
И мудрых слепых стариках,
Живущих в древних лесах.

Предания прошлых лет,
Что набрал в свою сумку я,
Неустанно по свету бродя,
Расскажет вам лютня моя.

Налейте в кружки пивка,
Усядьтесь вокруг стола.
И послушайте одну из баллад,
Что хранит котомка моя.
По пути из Красногорья в стольный Штормград приютилась безымянная деревенька. Деревянные дома, иные добротные, другие откровенно напоминали покосившиеся шалаши. Дорога была не мощеная, так что после небольшого дождя полу подсохшая грязь сминалась под ногами, как теплая глина. Ай, я сказал под ногами, но забыл упомянуть, кому они принадлежат. Эти худые, даже слегка тощие ноги были обуты в сапоги из сыромятной кожи и носили на себе багряного цвета штаны, явно новые, но казавшиеся старыми от длительных странствий. И несли они по местами прикрытым досками улицам деревни юношу. Зеленая лента опоясывала его длинные коричневые волосы вокруг головы. На плечах молодого человека лежал груз шестнадцати-семнадцати лет, синие глаза его смотрели вперед, и худое лицо приняло задумчивое выражение, пока парень старался отличить здание харчевни от прочих достопримечательностей. Несомненно, деревня могла похвастать конюшнями, большущим домом старосты и парой домов поменьше, но все равно внушительных. Поправив висевшие на плече котомку и лютню юноша устремился к тому дому, над дверью которого качалась вывеска, изображавшая толстого мужичка, обнимавшего не менее объемную бочку пива.

Из отворившейся двери тут же устремился на свободу застоявшийся запах вина, пива и какой-то кухонной стряпни, которую обычно выдают за еду в заведениях такого типа. Несмотря на яркое солнце и теплую погоду в харчевне горели свечи, а в камине полыхали и трещали поленья. Парень смекнул, что свечи горели, поскольку окна были замызганы до такой степени, что даже если бы солнце запылало прямо перед ними, скорее всего внутри было бы темно. Причину же так жарко отапливать помещение он не увидел и решил не ломать над этим голову.
Стоит, пожалуй, упомянуть тип граждан, убивавших время в этом месте. Люди это были, разумеется, честные: ремесленники, пахари, заезжие мелкие торговцы. Поодаль, правда, сидели трое верзил, должно быть самый цвет местной молодежи: от природы сильные и недостаточно умные, чтобы искать лучшей жизни. Те улыбались, показывая всем свои прошедшие через множество драк зубы, хохотали и то и дело припадали к кружкам.
Но вернемся к юноше, который уже успел пробиться к барной стойке и встретиться с хозяином харчевни. Одет хозяин был в грязный разноцветный фартук, бывший изначально белым, но пестривший красками от того, что хозяин собирал в него объедки и прочий мусор со столов.
- О, чем могу помочь, молодой человек? – задал вопрос этот уже седеющий мужчина.
- Здравствуйте, меня зовут Локрин. Могу я узнать, сколько будет стоить обед и кружка сносного пива? – голос юноши звучал красиво, словно был предназначен говорить стихами.
- Вы выглядите слишком юным, чтобы уже употреблять такие напитки, ну да бес с ним, желание клиента – закон. За восемнадцать медных монет вы получите и то и другое.
Локрин пошарил в котомке, и ясные глаза погрустнели, как только он вытащил мешочек, содержащий ровно одиннадцать медных кружков.
- Тогда без пива.
- А может быть сыграете что-нибудь, если посетителям понравится, я накормлю вас бесплатно, да и приплачу сверх того. – Мужчина кивнул на лютню за спиной Локрина.
- Ах, - сначала юноша не понял, о чем говорит его собеседник, но, сообразив, улыбнулся. Теперь он был в своей стихии. – С удовольствием, был бы слушатель.
Хозяин таверны спешно вышел из-за стойки, провел парня в центр комнаты:
- Откуда ты родом, Локрин?
- Из Рилла.
- Эй, народ, к нам прибыл бард! – громогласно объявил он, и, дождавшись пока все посетители повернутся в их сторону, закончил, - Локрин из Рилла сыграет вам сегодня!
Воцарилось молчание, молодой бард почувствовал на себе взгляды полтора десятка пар глаз, вот уже в который раз.
Скинув котомку с плеч, сел он на стул, закинул ногу на ногу и ласково тронул струны инструмента своими тонкими пальцами. Зазвучала незатейливая мелодия, а вскоре к ней присоединился голос, звонкий, словно весенняя птичья трель:

Жил на свете один гордец,
Его имя уж я позабыл.
Рассказал про него мне древний старик
Бородатый такой старец был.

Тот гордец гордился лишь тем,
Что раз обещание дав
Никогда его не нарушал
И всегда свое слово держал.

Вот, подвыпивши, он в кабаке
С одним дворфом беседу завел:
- Могу бороду я отрастить,
И при этом сто лет не брить!

Ему б лучше быстрее трезветь,
Но дворф сощурил глаза:
- Поклянись мне своей головой,
Что в ответе за те слова.

Зажглась ярость в пьяных глазах,
И с ухмылкою на лице:
- Я клянусь, - человек сказал,
- Головою клянусь тебе.

Дворф уехал уже давно,
На полях уж собрали пшено,
А гордец все дома сидит,
Рукой бороду теребит.

За семь лет после спора того
Знатной выросла борода,
Только вот несчастье одно,
Работать мешает она.

На своем все цепляет пути,
Вечно путается в ногах.
Мыть приходится восемь раз в день,
Так что снится в кошмарных снах.

Вот прошло уж пятнадцать лет,
Как сказал гордец те слова.
Нет работы и дом обветшал,
А виною тому борода.

Отощал без харчей гордец,
И пора бы уже помирать,
Да осталось полсотни лет
Еще слово ему держать.

Тот с досады подался в лес:
- Авось медведь загрызет.
Да не трогает его хищный зверь,
Пока клятвы срок не минет.

Двадцать лет, как гордец поседел,
Смастерил себе в чаще шалаш
И лежит там ни есть, ни пьет,
Борода его лишь растет.

А однажды в дремучий лес
Деревенский парень забрел
И наткнулся на тот шалаш,
Где пять лет уж лежит гордец наш.

Накормил старика юнец
Ну а тот пареньку рассказал
Что когда-то, мол, жил гордец
И всегда свое слово держал…

Последнюю строку он повторил дважды, постепенно заглушая звуки лютни и своего голоса до тех пор, пока в зале не воцарилась тишина. Локрин с улыбкой поднял взгляд на своих слушателей. Где то в толпе послышалось хлопанье в ладоши. Некоторые его подхватили, другие утвердительно покачали головами, были и те, кто махнул рукой и вернулся к своим кружкам. Юноша поклонился слушателям, он заслужил свой обед и аплодисменты. День, можно сказать, удался.
- Я оправдал ваши ожидания, сэр? – заговорил Локрин с хозяином харчевни, садясь на стул возле стойки и ставя рядом свой инструмент.
Ответом ему была полная до краев кружка пива, явно не худшего, которое имелось в наличии, и тарелка стряпни, опять же выглядевшей достаточно аппетитно.
- Не самая плохая баллада, которую я слышал в своей жизни. Думаю, пару медных ты заработал, парень. Ну а пока подкрепись.
Услышав умоляющее урчание желудка, Локрин решил не предаваться разговорам, а заморить червячка. Как-никак впереди долгая дорога…

Рассыплется дорога серебром,
При свете той, что ночью лишь сияет.
А тьма пути разверзнется пред тем,
Кто в книгу жизни стихотворный слог вплетает.

Не причинит вреда и самый лютый смерч
Тому, чей клад – весь мир в его палитре.
Не изменив боготворимой лире
Он драпу сложит небу и земле.

Извечный спутник признанных героев,
И тайный соглядатай в замках Зла,
Очередной стишок сложив в свою котомку,
Поклонится изящно, уходя.

Истлеет век прогрызенный войной,
Придется с миром распрощаться барду,
Припавши к телу дуба-мудреца
Он сотворит последнюю балладу.