Маленькая девочка, лет, наверное, четырех от роду лежала на кровати, застеленной драным одеялом. В пустой комнате, ведь помимо кровати там не было ничего. Вообще. Только закрытая на щеколду снаружи дверь и окно, глядящее на запад. Багровое солнце как раз погружалось за горизонт, исходящий под все еще палящими лучами сухим, колышущимся маревом. Девочка неподвижно лежала на кровати, повернув головку к стене, лежала, открыв блекло-серые глаза. Солнце никогда не показывалось ей, кроме как в этом окне, и девочка наивно полагала, что оно все время такое алое и большое.
Щелкнул затвор. Девочка вздрогнула всем телом и забилась в самый угол. Дощатые стены вздрогнули от сильного пинка, которым была открыта дверь; на пороге появился высокий, сутулый мужчина со странным лицом. Наверное, оно было бы даже привлекательным, если бы не вечно сведенные на переносице брови, сощуренные глаза и вздувающиеся при каждом выдохе ноздри. Отец постоянно был злым, и девочка не понимала, на что. Она послушно делала все, что он ей приказывал, однако ноздри все так же вздувались, зеницы все так же сурово и злобно сверлили ее наивные блестящие зрачки. Откуда она знала, что он злой, если ни разу не виделась с другими людьми... она помнила свою маму. Мама умерла через несколько месяцев после рождения маленькой Амадеи, но девочка очень хорошо запомнила ее добрые глаза и веселые морщинки в уголках рта.
Отец широким шагом подошел к кровати и схватил девочку за волосы; поднял на один уровень со своими злобными буркалами ее личико, так, что она пальцами едва дотягивалась до жестких досок кровати, и хрипло произнес:
- Вниз, вымой все в кухне...
И ушел.
Амадея послушно выполнила указ отца, провозилась до поздней ночи, выковыривая даже из щелей между досками забившуюся туда грязь и скидывая в мешочек бегающих тут и там тараканов. Она не испытывала отвращения перед насекомыми, так и норовящими выскользнуть из пальчиков, напротив, со слезами в серых глазках смотрела иногда, как отец раздраженно топчет их ногами. Под окном ее комнаты, в которое каждый вечер заглядывало алое солнце, тек небольшой ручеек, и всякий раз после уборки девочка закидывала очередной мешочек на другой берег - пусть маленькие живут... благо, таких спасительных емкостей находилось достаточно, отец постоянно зачем-то приносил их в ее комнату, а девочка складывала под кроватью.
Отец вернулся едва ли не в полночь, прошел по матово чистой кухне в сапогах, на которых налипла комьями грязь, замахнувшись, дал малышке звонкий подзатыльник, все так же злобно сопя, и подтолкнул давящуюся слезами Амадею к лестнице на второй этаж.

Девочка, лет, наверное, десяти от роду лежала на полу, глядя заплаканными серыми глазами в потолок. Отец зачем-то вынес ее кровать, случайно отломав ей две ножки, когда проталкивал в дверной проем, и, разозлившись, дал ни в чем не повинной девочке затрещину. Только что она съела оставленный ей кусок свежего хлеба, но все никак не могла перестать плакать - очень болела голова. Сегодня утром она высунулась в окно, попробовать посмотреть еще дальше - ведь с каждым годом она становится все выше, и может дальше увидеть, что же там скрывают от ее любопытства стены дома; высунувшись слишком далеко, она упала, больно ударившись затылком, и ошарашено сидела на мягкой и душистой зеленой траве, сквозь которую кое-где проглядывали ромашки. Отец очень разозлился после этого случая, и сильно ее побил. Теперь еще эта затрещина... тело кое-где еще до сих пор ныло, а голова и вовсе раскалывалась после каждого жевательного движения, но чувство голода было сильнее.
Через несколько минут отец вернулся, кинул у двери старое одеяло, сверток тряпок, служивший раньше подушкой, и произнес хриплым голосом, от которого девочка всякий раз вздрагивала:
- На ремонт крыши пустил... скажи еще спасибо, что твой хлам оставил.
И захлопнул дверь. Потерев глаза, девочка поднялась и перенесла свою постель в прежний угол. А солнце все так же, как и всегда заполняло комнатку багрянцем...

Девушка, лет, наверное, четырнадцати от роду сидела на своей подстилке, ссутулившись и подобрав под себя ноги. Недавно отец подарил ей глиняную табличку с алфавитом, и теперь она сидела, и почти весь день выскребывала ногтем на полусгнивших досках стены разные слова. "Мама", "солнышко", "трава", "мир за окном", "цветы", "тепло"... она смотрела на эти слова, и видела все, что под ними понимала. Как это были приятно - иметь на стене у постели маленький, уютный мирок, почти незаметный для злобных глаз отца - тот лишь ухмылялся, глядя на дочкины каракули.
День за днем этот мир пополнялся новыми образами и красками, расцветал, расширялся.
Однажды отец вошел в ее комнату... девушка сразу крупно задрожала, едва посмотрев на него. На лице, и без того внушавшем ей страх сидел сейчас какой-то звериный оскал, в глазах сидела искорка не то безумия, не то какой-то бесшабашной радости...
- Иди ко мне! - Рявкнул он, и схватил Амадею за ворот.
От того, как он дернул, старое платье порвалось, оставшись серым лоскутом у него в руке, а девушка обнаженной упала на пол. Человек, которого она понимала под отцом, схватил ее за волосы и потянул на себя - девушка, вскрикнув от неожиданности, встала на колени и выгнулась, хотела было подняться на ноги, однако от сильного пинка упала обратно. Хватка отца не позволяла лечь на пол, от очередного подзатыльника голова едва не разлетелась на кусочки от боли.
- Не дергайся, cука! - Проревел он. - Я тебя выкормил и вырастил, не живи на мне вечной дармоедкой!
Один за другим на пол полетели атрибуты одежды отца. Амадея не понимала, чего от нее хотят, и только стиснула зубы, давясь беззвучными слезами. А потом внезапно стало так больно... никакие выученные приемы против боли не помогали, она просто завизжала, не в силах сдерживаться, задергалась, однако тем сильнее тянул ее волосы на себя отец, а боль все никак не уходила... она ничего не видела, все так же стоя на коленях и слабо дергаясь, через несколько минут сознание начало меркнуть, не оставалось даже воли, чтобы проглотить слюну, ставшую отчего-то необычайно вязкой - тонкая ее нить стекала на пол, в горле пересохло, а отец внезапно вскрикнул и резким движением отшвырнул от себя дочь.
Амадея лежала на показавшемся ей в тот миг холодном полу, а солнце, заливая комнату киноварью, с сожалением смотрело на свою маленькую подругу - смотрело, и ничего не могло сделать.
Теперь отец приходил каждый день, во время заката... до чего мерзко было все это... даже построенный ею самой мир уже не спасал, не было в нем утешения, и солнце стало как-то краснее, и каждый раз она мутным взором смотрела в окно, прямо в одинокий киноваревый зрачок - и ей виделась в нем насмешка, а лучи, раньше заливавшие комнатку теплом, становились холоднее.

За окном шел дождь. Капли барабанили в загаженные, уже ничем не отмываемые стекла кухонных окон. Амадея оттирала засаленный пол, хотя как тут ни старайся - ничто уже не помогает... внезапно ей на глаза попался предмет, закатившийся под стол - нож. Она вспомнила оставшуюся на полу кровь, тогда, два года назад, и вспомнила, как порезалась однажды этим же ножом... кровь.

Кровь на руках; на одежде; на лице; на полу. Везде. И алое солнце топит комнатку в красках черного вина...

Плывущие мимо в шуме дождя деревья, трава под ногами, огоньки вдалеке... так манили эти огоньки, так звали... так весь этот мир был не похож на тот, что она описывала себе, так был огромен, ярок и красив... пусть хмурится небо, пусть идет холодный дождь - хочется жить здесь, рядом со всем этим безмерно цветным великолепием... девочке перехватывало дыхание от восторга, вся кровь смыта была водой небесной без остатка, а перед блекло-серыми глазами лежала зеленеющая земля... и эти золотистые огоньки впереди.

Добавлено (26.10.2009, 20:51)
---------------------------------------------
Да, и тут от нее не спасетесь... я слишком люблю эту квенту.