Что можно сказать о человеке, зачатом на стоге сеня попьяну дамою маловнятного происхождения с каким-то деревенским мужиком, который на следующее утро определенно уже забыл, чего творил на заляпанном рвотой сеновале? А вот импа с два, об нем можно написать не меньше, чем об любом герое канувшей в Каражан древности, только мало кому это будет интересно. Так уж устроено сознание наше тленное, стремится к свету, к ярким личностям и ярким историям. А вот к примеру чего стоит миниатюра "Маркус посек"... ...ярко сияет солнце, шелестит пожухлая к концу осени трава, но в Западном Краю все одно покамест тепло. Ветряки перебирают лопастями ползущий имп пойми куда вечно воздух. За бревенчатым зданием лесопилки, под однотонный звон пил, сидит спустив штаны, нелепо сгорбившись с лицом, наполненным ужасом паренек с копной рыжих волос. Лицо его повернуто влево, где из-за угла с округлившимися от пакостной радости глазами торчит физиономия большой душевной простоты.
"Маркус трапезничает"...
За небольшим столом сидит большая семья. Дородная женщина почти уже преклонного года в поношенном льняном платье занесла грубую деревянную ложку над жмущимся к столу затылку смешно скуксившегося мальчишки, с другой стороны на столешнице висит совсем еще ребенок с искривленной в требовательно-плачущей гримасе харей, поизмазанной содержимым его собственного носа. На стуле, беззастенчиво почесывая зад, сидит длинноносый мужик, занесенный сюда каким-то очередным приморским бризом, а под самыя столом, скукожив все лицо поближе ко вздувшимся губам, соломенноголовый Маркус осаждает черствую краюху.
"Маркус работает"...
Стол завален рыбьей чешуей и всяческим рыбьим бредом, у одной из ножек стоит ведро со все той же рыбою, у другой - с рыбьими потрохами, испускающими острый, продирающий до мозга костей запах. Маркус, привыкший ко всему, грубоватым и туповатым ножом вспарывает брюхо очередному пескарю. В ногах у него, уже зрелого юноши, копошится очередной братец в засранных пеленках, уже вытащивший из ведра обильно потрохов и теперь с писком валяющийся в них.
"Маркус отдыхает"...
Сколоченная из чего попало кровать, сено и подстилка поверх. На ней, раскидав во все мыслимые стороны руки и ноги, извивается в поисках удобств крепкое, малость бесформенное, быть может, грубоватое тело. Заботливые братские руки уже тащат с тумбы подле кровати припасенную на утро лепешку, и мгновение спустя нога с глухим хлюпом наступает на оставленную, видно, дворовым котом кучку дерьма.
"Маркус уходит"...
В тесной прихожей сгрудилась вся многодетная семья. Старуха-мать вручает крепкому соломенноволосому мужчине заплатанную заплечную сумку, к ноге жмется очередной зареванный младший брат, вытирая замазанную какой-то дрянью щеку о намотанные до колена портки Маркуса. Сам Маркус в сдвинутой на затылок широкополой шляпе на шерстяном шнурке озадаченно чешет лоб, думая, что бы такого вообще в сущности сказать. В глубине же души, судя по выражению лица, думает примерно следующее: "А чего я, собственно-ть-то, не успемши? И поработать успемши, и пожрать успемши, и почти подпомереть успемши, когда заразился от ишака-соседа какой-то кашляниной, и потрахаться успемши, значит, и вообще все на свете, уже и в гроб бы пора от счастливой старости, так нет же, еще годков сорок жизнеплетствовать... тьфу, пропасть."
А вдохновение так редко приходит.
